***

Русский трепанголов десятки лет про­жил среди желтолицых и, как-то неза­метно для себя, втянулся в их пагубную страсть — в курение опиума.

Его уже не веселила, не бодрила рус­ская водка.

После двухчасового лова под водой, когда с Выдрина снимали тяжелые водо­лазные доспехи, он неизменно тянулся к дурманному опиуму. В кормовой каютке его ожидала горящая крошка-лампочка, длинная бамбуковая трубка, иглы и несколько коричневых шариков опиума. Лишь накурившись досыта, Выдрин мог снова спуститься на свою подводную работу.

Иногда, под водой, отяжелевшие веки опускались на глаза и клонило ко сну. Невероятным усилием воли водолаз сбрасывал липкую дурманную дрему, и — с новой энергией принимался за охоту на червя.

Но веки снова опускались. Выдрину приходилось подбадривать себя мысленной беседой с самим собою, или он принимался ожесточенно счищать надетых на крючок червей. Но, тем не менее, угнетенное состояние духа и путаница в мыслях все чаще и чаще одолевали Выдрина в его подводном одиночестве. — Надо будет сойти с «таяна» (опи­ума), — говорил Выдрин сигнальщику, поднявшись на кунгас… и тут же заби­вался в кормовую каюту к бамбуковой трубке.

Обстановка на кунгасе № 13, как и на всех других трепанголовных судах, создалась самая нездоровая.

Вечерами у кунгасовой базы люди шатались и буянили, пьяные от контра­бандного спирта, или корчились и бре­дили в кошмарных судорогах полусна-полуяви опийного забытья. Все деньги, заработанные упорным тяжелым трудом, расточались на яды.

Выдрин   работал   лишние   часы   под водой, чтобы насытить себя черным ды­мом:  он уже не  мог работать без опиума.

Когда-то крепкий и, казалось, несокрушимый организм водола­за таял с каждым днем. Из доб­родушного некогда балагура Выд­рин превратился в мрачного, при­дирчивого человека. С ним невоз­можно было спокойно работать. Корейцы, которые сами на­учили водолаза курить опиум, косо поглядывали на вожака. Только рыжий сигнальщик по-прежнему дружил со старым то­варищем и не огрызался на его несправедливые выходки.

От постоянного пребывания под водой и опиума лицо водо­лаза серело нездоровым цветом; остекляневшие глаза точно за­стыли, бессмысленно останови­вшись; губы непокорно дергались в нервной пляске.

— Ловлю морского червя, а самого меня поймал и гложет червь проклятого красного ма­ка— опиума!—говаривал Федор Выдрин Ершову.

***

Приближался июнь. Весенний сезон  был на исхо­де.   На море теплело.   Все трепанговые   гнезда,    известные   команде, оказались исхоженными.

Капризный трепанг передвигался от теплевшего побережья в прохладные глу­бины. С каждым днем падал улов. Ко­манда, работающая сдельно, нервничала; корейцы исподлобья встречали вожака на борту, заглядывая в неполный добы­чей мешок. Да и сам Выдрин нервничал больше всех: заработок падал, и все меньше и меньше коричневых шариков ожидало его в кормовой каюте на тру­довых перерывах. Затяжек все чаще не хватало…

По утрам водолаз задыхался от опий­ного похмелья. Чтобы успокаивать от­равленную кровь, Выдрин, по примеру корейцев, глотал коричневые шарики: крепче и быстрее растворяется яд в от­равленной крови…

Необработанным осталось лишь одно трепанговое гнездо на среднем поле.

Это было известное всем кунгасам место в Безымянной бухте, близ Русского острова. Место с давних поp славилось изобилием «скалистого» трепанга — блестящего, темно-коричневого цвета червя, высокого качества и дорогого.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>