***

Глаза Выдрина походили на глубокие стоячие воды: синие, пристальные, слов­но застекляневшие, они постоянно были устремлены в одну и ту же точку, когда Выдрин отдыхал на кунгасе. Но стоило водолазу опуститься в море, как непод­вижные глаза его мигом загорались и с хищным блеском шарили по дну.

Угрюмый, неповоротливый на суше, водолаз оживал в своем подводном не­мом одиночестве. На дне морском он чувствовал себя, как у себя дома. Здесь Выдрин продумывал свои поступки, бор­мотал в шлем сокровенные надежды, делился сам с собою своими незатейли­выми мыслями.

Под водой никто не мешал Выдрину быть самим собою.

«Кабы человека держать, как меня, почаще да подольше под водой, сколько бы лишнего зла перевелось на земле! Много человек делает зря, потому что некогда ему мозгом раскинуть, с самим собой обсудить, как след, о жизни че­ловеческой»,— заявил как-то водолаз Семге-Ершу после. буйной драки двух корейцев на кунгасе из-за какого-то нелепого пустяка.

И любил Выдрин мечтать под водой о голубых и белых выродках — трепангах…

«Вот бы найти мне сразу целое гнездо голубых червей — обеспечил бы разом свою старость и бросил бы этот тяже­лый промысел», — думал иногда он.

Водолаз знал, что в море иногда по­падаются белые, а еще реже одинокие голубые выродки-черви. За одного тако­го червя любители-китайцы готовы пла­тить десятки рублей.

Но за всю жизнь ему ни разу не до­велось найти ни одного белого или голубого трепанга.

Необычайная профессия — подводная работа — наложила особый отпечаток на характер Выдрина, и даже в его внеш­нем облике, в неуверенной тяжелой походке было что-то от моря.

«Мне постоянно снится один и тот же сон: я запутываюсь в шланге, он рвется под водой и меня душит море», — часто жаловался он.

Выдрин проклинал свой промысел и, вместе с тем, не мог жить без него. Когда кончался трепанголовный сезон и червь углублялся в прохладные слои воды, Выдрин покидал кунгас и на суше тосковал по дну морскому. Ему чего-то недоставало; на земле он чувствовал себя лишним, никому не нужным чело­веком. И когда осенний ветер приносил на берег соленый, насыщенный морем туман, Выдрин покидал сушу…

***

Старый трепанголов зани­мался своим промыслом еще в те времена, когда рус­ские вовсе не интересовались трепанговым ловом. На за­ливе по побережью раздоль­но промышляли корейцы и китайцы, которым никто не мешал.

Юношей    Выдрин    встре­тился  с  энергичным пионе­ром   края — Шмелевым, за­чинателем русского трепан-головного дела. Этого чело­века   до   сих   пор   хорошо помнят       старожилы «Хай-шин-вея» — «Ве­ликого  града трепан­гов»,    как    китайцы зовут город Владиво­сток.

Шмелев, известный в   крае   под   именем «приемного  сына Китая», зажег юношу своим энтузиазмом и увлек его в море «искать счастье» в бо­родавчатом морском чреве.

И с тех пор Выдрин мечтает о подводном кладе: о голубом «свя­щенном» трепанге.

Выдрин любит вспо­минать  прошлое, ко­гда на заливе не было еще трепанголовов-водолазов. Тогда знали лишь два приема ки­тайского хищническо­го промысла: один из них назывался «ла-хай-шень», то-есть «наводить зверя», вто­рой же — «ца-кай-шень» — «колоть зве­ря». «Наводили зверя» в слепую в глубо­ких трепанговых местах — драгой. Драга была проста: к четырехугольной металли­ческой раме прикреплялась прочная нитя­ная сетка; на нижней стороне рамы были подвешены тяжелые грузила  из свинца.

Выдрин промышлял драгой с корейцем Цоем, который теперь работал юлом на одном с ним кунгасе. Только два ловца могли справиться с таким ловом: один работал веслом, второй же должен был тянуть драгу за веревку.
 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>