наверное, немало в жизни Ниёты было такого, о чем ох как хотелось бы проведать жителям поселка: ведь каждую субботу мчалась после уроков в Вильнюс — схватит свой чемоданчик — и к автобусу, иной раз даже головы покрыть не успеет — скорее, скорее! — словно вся ее жизнь существовала где-то в другом месте, среди совсем других людей и дел, только пока терлась она в школе, жизнь эта временно была погружена в летар­гический сон или каким-нибудь иным, новейшим способом заморожена и ждала ее, лишь быстрые, нетерпеливые движения Ниёты, своевольный ее голос могли эту спящую или замороженную жизнь растормошить, воскресить, чтобы потом вновь отправить в небытие, где она должна хра­ниться до следующей субботы. Возвращалась Ниёта из города, как после похорон, с окаменевшим лицом, и тут уж с ней никакого сладу не было: сыпала двойки и единицы, аж чернила брызгали, — не желала думать о том, что скажет школьное начальство, и без того искавшее повода для придирок. Хотя придраться к Кярните нелегко: предмет свой знает и преподносит его неплохо, однако без теплоты, без внимания к ученикам, к их мыслям, к тому духу, который тянется за каждым из родного дома, словно проклятие или благословение. И ребята на ее отчужденность, бесстрастную оценку своих усилий отвечали холодностью, даже враждебностью, на что Ниёта тоже не обращала внимания, потому что дисциплину в классе поддерживала, казалось, без особого труда, на ее уроках — ни крика, ни стука по столу, как водилось у других учителей, измученных, с расшатанными нервами. Так стоит ли удивляться, что еженедельные отлучки Ниёты — будто в омут головой ныряла! — ее подчеркнутое нежелание лезть в вязкое болото повседневности порождали множество догадок и злых слухов? Поговаривали, что навещает в яслях своего ребенка — нет, дочка у нее в интернате! Большая уже. Одни утверждали, что она в разводе, другие — что живет с женатым мужчиной, известным врачом или ученым. Слушая все эти домыслы, Повилас Шакалис лишь грустно улыбался, будто единственный знал ее тайну; его бывшие однокурсники один за другим защищали докторские, он изредка наезжал в Вильнюс, чтобы выразить им свое провинциальное уважение, — потом, прав­да, мучился угрызениями совести, что грязными своими башмаками, чего доброго, испачкал дорогой ковер… О том, что он знал, Шакалис никому не рассказывал, даже в подпитии ни разу не проговорился, а выпивал все чаще, и в мутном потоке его дней все реже случались просветы.

Кто же она такая, эта Кярните, позволяющая себе жить, как ей заблагорассудится? Женщины, особенно директриса, рьяно следившая за Ниётой не только из служебного рвения, имели некоторое утешение — были у этой загадочной особы кое-какие дефекты: и худа слишком, и ноги тонковаты. Правда, когда уставится своими немигающими глазами, ничего этого не видишь, даже женщины в эти минуты ее недостатков не замечают — отсвет тайны ослепляет и обезоруживает, — зато, если присмотреться сзади, видно: ноги — как спички, ну не такие уж спички, однако до красивой полноты… Кожа да кости. Вобла! Правильно победовский председатель сказал: твердый орешек. Было бы у нее побольше недостатков, может, и любезнее бы встретили, притерпелись бы, не пытались заглядывать в незавешенное окно, не лезли бы в ее плотно закрытую душу.

 
Страниц: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10