было ходить следом, даже пытаться полюбезничать — не ответит, в разговор не вступит, но и не прогонит, только вдруг укротит наглеца презрительным взглядом, а если это не охладит преследователя, хлопнет у него перед носом дверью, так саданет, что из трухлявого дерева выскочит проржавевшая железная скоба. А ежели нахальный ухажер все-таки сунется на кухню к Карчяускене, тут же услышит, как в дверях горницы поворачивается ключ, раз и еще раз. Все! Можешь ждать час, другой, третий, можешь выставить на стол заранее заготовленную бутылку и распить ее на пару с Карчяускене (эта добродушная увядшая старушка предпочитает капельку алкоголя даже молоку, а корова у нее — из лучших!), все равно из горницы не донесется ни звука. Что Ниёта делает там? Все одна да одна? Ведь еще такая молодая. Впрочем, и Карчяускене не всякого к себе пустит, потому что за эти гостевания хозяйке, видать, крепко доставалось потом от жилички — к одному только Повиласу Шакалису относилась Ниёта терпимее, то есть не замечала его присутствия и Карчяускене за него не ругала. Почему выделяла она Шакалиса из других-прочих? За то, что первым встретил и протянул дружескую руку, хотя она этой дружбой и пренебрегала? За то, что под грубой и толстокожей, как у всех мужиков, оболочкой таился в нем добрый, пусть и не очень принципиальный нрав, как в корявом дереве — мягкая сердцевина? А может, потому, что проницательным взглядом постороннего человека без труда разглядела его дружбу с директрисой, их робко и неровно текущие, словно ручеек подо льдом, отношения? Не могла же она не чувствовать, что директриса ненавидит ее больше, чем все остальные женщины поселка, встревоженные поведением своих гулящих мужей? Однако кто мог знать истинную причину? Кто? Оставалось лишь предполагать…

Хотя в мечтах Повилас Шакалис заносился куда выше, но и то, что Кярните выделяла его среди всячески униженного мужского населения поселка, было уже хорошо — ведь даже председателю соседней «Победы», самого крепкого колхоза в районе (шесть сотен в месяц, если не боль­ше, и новый двухэтажный особнячок в городе!), при­шлось ретироваться несолоно хлебавши! Не на газике или каком-то паршивом мотоцикле прикатил — на черном лебеде (так он называл свою новенькую собственную «Волгу»), вылез не спеша, похрустывая нейлоном куртки, из оттопыренных карманов торчали бутылки коньяка — самого лучшего их тех, что попадают в наши северные края, где нет своего винограда; следом пыхтел директор Дома культуры Бакшис, человек веселый и разбитной. В руках у Бакшиса — индюк, с доброго подсвинка! — ощипанный и зажаренный. А в председательском портфеле из добротной кожи, привезенном из самой Дании (председатель, здоровенный, могучий, как тяжелоатлет, любил колесить по миру, где только не бывал!), — так вот в портфеле этом еле умещались шпроты, икра, растворимый кофе, а также обернутая серебряной бумажкой щука — бутылка шампанского. Не удивительно, что победовцам все завидовали, подсчитывая их (а особенно — председателевы!) доходы. Что против такого председателя богатей прежних времен, ныне рядовой колхозный конюх или полевод, правда тоже не отказавшиеся бы оседлать собственного «лебедя» — только продай!

 
Страниц: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10