- Скажешь, что поскользнулся на льду! — наставлял он этого ненавистного всем учителям толстого болвана, чувствуя себя виноватым и несчастным, будто сам в кровь избил его, — конечно, виноват! — разве не дурацким своим преследованием он, как и все остальные мужики, довел Ниёту до такого взрыва и унижения?

Нос у Васаускаса распух, исчезли слащавость и колю­честь его глазок, он чего-то ждал, домой не шел — наверно, понимал, что там ему не поверят.

- Идем ко мне, обсохнешь, — предложил Шакалис, почувствовав к нему жалость, хотя никогда особенно не миндальничал с учениками.

Парень дрожал, кутаясь в плащ учителя; Шакалис растапливал печку и, согреваясь водкой, говорил:

- Человек, Васаускас, странное существо… Никогда не знаешь, что ему нужно на самом деле. Некрасивый — несчастный, красивый — тоже несчастный… Соображаешь?

Васаускас ничего не соображал, но согласно кивал головой,— случайно очутившись в запретном мире грозных своих владык — учителей, он не хотел быть сразу же изгнанным оттуда.

- Чего она в город-то мотается, соображаешь, Васаускас, а? — бормотал Повилас Шакалис, все больше пьянея. — Думаешь, повеселиться, пошататься по ресторанам? Сначала и я так думал: ну, птичка! Не ври!… Не выйдет из тебя поэта, Васаускас, если будешь врать! Стихам нужна правда… Эх ты, недотепа!

Выпучив глаза, Шакалис уставился на Васаускаса, на его сморщенный от усилий что-то понять лоб и выставил парня за дверь.

- Слишком ты еще молод, чтобы понять, Васаускас, — продолжал он ворчать, сжимая в ладонях бутылку. Васаускаса рядом уже не было, и потому он казался учителю куда симпатичнее; впрочем, как и все другие ученики, которые только завтра с гомоном вернутся в школу. — Видел я эту мумию, которую бедняжка извлекает в Вильнюсе из-под развалин… Спившийся актеришка… Ни молодой, ни красивый… Мятый, неумытый, небритый… Дай такому в ухо, мокрое место останется… А Ниёта, представляешь себе, Васаускас, Ни-ё-та подметает у него пол… Думаешь, он руки ей целует, благодарит? Где там! Сквернословит и прочь гонит… Бежит от нее, а она, стиснув зубы, догоняет… Да, все мы собаки, святая правда! Постарайся быть человеком, Васаускас, — уговаривал он, совсем забыв, что уже вечер, что ученик давно убрался из его комнаты. — У меня чуть сердце не разорвалось, когда увидел я ее с этой мумией возле пивной… Не пей, родной!.. А как тут не пить?

По шоссе просвистел черный лебедь председателя колхоза «Победа», — увитый венками, летел он, покачиваясь на рытвинах и ухабах, волоча за собой длинную вереницу «Волг» и газиков в направлении районного центра. В лобовое стекло пулями вонзались бабочки и мошки, оставляя блеклые мазки; на устланном ковром заднем сиденье, как пассажирка, которую везли за копейки, съежилась Ниёта Кярните, белая как снег, а ручища председателя по-хозяйски возлежала у нее на плече, суля счастье.

- Что, не говорил я, что женюсь на этом твердом орешке? И женился! — орал председатель свату Повиласу Шакалису, развалившемуся на переднем сиденье.

Долго еще стояло облако пыли. Ведь была весна, снег и лед растаяли, оставив на асфальте сухую глину, натасканную на дорогу бесчисленными колесами за зиму.

 
Страниц: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10